- Поставь самовар да вели Ядвиге приготовить человеку яичницу. Видала, каков!.. Хоть и ростом не вышел, зато парень хват! Узнаешь?

Серапина и в самом деле не узнала Лявукаса, поэтому вместо ответа лишь кинула взгляд на карту и произнесла лениво-приятным голосом:

- Пиковая дама... ха-ха-ха!.. У Пушкина есть одна история про Пиковую даму... А вы, уважаемый, что-нибудь о Пушкине слышали? обратилась она к Ляонасу.

- Не морочь ты ему голову. Откуда человеку знать? Парень пешком притопал, проголодался...

- Фу-фу... Ты груб, как извозчик. Наша Ядя где-то там, в хлеву. Ну, а я пойду пока самовар поставлю.

И снова Сребалюс пристально посмотрел на племянника: не смешной ли показалась ему хозяйка? Нет, парень, видно, не успел испортиться, умеет с почтением относиться к старшим...

- Сделай милость, поймай ты ту проклятую муху, - ворчливо попросил дядя Людвикас. - Вроде я не совсем протух, а она кружит и кружит...

Ляонас схватил картуз, подставил стул, поскольку насекомое сидело уже на потолке, оглядел свои носки, не промокли ли, и лишь тогда взобрался и шлепнул муху по макушке. Затем, найдя на полу, Лявукас двумя пальцами взял ее за крылышко и выбросил в посудину, которую приметил под дядиной кроватью.

И если до этого Сребалюс колебался, стоит ли посвящать крестника в тайны своего замысла, то теперь та поздняя муха, с которой так ловко, так аккуратненько разделался Лявукас, решила судьбу всех троих - Людвикаса, Серапины и, самое главное, Лабжянтиса. У старика язык так и чесался тут же выложить этому ничего не подозревающему простаку все как есть, но он справился с собой и продолжал разговаривать с Ляонасом как ни в чем не бывало.

- Скажи, а матушка твоя, царство ей небесное, перед концом сильно мучилась?

- Так ведь от рака этого все, говорят, мучаются. Разве что в больницу ее надо было... Да откуда денег-то взять?